ef_el (ef_el) wrote in pyramida,
ef_el
ef_el
pyramida

Три шляпных истории




"Дело в шляпе", или "Три шляпных истории"

Бывают, как справедливо заметил в известной всем повести Антон Павлович Чехов, люди в футляре. Но бывают и люди в шляпах.
Несколько лет назад я стоял (именно стоял, в подобных местах не бывает такой роскоши, как стулья. А может и были. Только их расколотили) со своими двумя друзьями в рюмочной "Второе дыхание", которая располагается в полуподвальном помещении на одном из Богом забытых закоулков Новокузнецкой. Заведение это отличается от злачных питейных тем, что обладает, как мне кажется, неповторимыми преимуществами - круглые, одноногие столики зачастую столь липкие, что во время слишком экспрессивной беседы  почти невозможно опрокинуть припаявшийся к липкой скатерти пластиковый стакан с драгоценным содержимым, а лица посетителей столь помяты, что не стыдно за не глаженую рубашку. Помимо этого, официантки этого подземного шинка ошеломляюще искренни. Т. е. никогда заискивающе не улыбаются, не просят на чай, и совершенно откровенно недодают сдачи слишком пьяным ночным посетителям. Впрочем, за это предоставляется весьма ценная услуга - не раз я наблюдал, как из-за ширмы из ковров вываливался владелец "Последнего Дыхания" - громила Мишка, добродушный, но иногда и грозный хохол с бурым, рябым лицом, и молча выводил (а иногда и выносил) под локоть слишком пьяного, засидевшегося посетителя и провожал его до близлежащей метростанции, Новокузнецкой. "Напивыся знов, кацап... А мне провожати..." - говорил он с презрением, протискивая несчастного меж клацающих резиновыми челюстями и напевающих "Прощание с Родиной" Обнинского турникеты. Опуститься в подвал "Второго Дыхания" было гораздо проще, нежели оттуда уйти...
В тот день в подвале собралось мало желающих потушить свой внутренний пожар -  был унылый весенний день. Один из тех первых весенних дней, которые неотличимы от осенних. Вроде бы не холодно, но и не тепло. Ни рыба, ни мясо. Вокруг ничего еще не цветет, не распускается. Демисезонные, жаркие буцы тонут в слякоти. Чуть забываешься - борзая машина окатит брюки грязью. Или с размаху наступишь в пробоину асфальта, зачерпнув ботинком густой, холодной жижи. По-зимнему темно и не видно просвета. Небо цвета выхлопных газов. Как-будто для этого ты загодя, еще в Январе, стал обрывать календарь, отсчитывать дни отступающей зимы...
Казалось бы, что это повод нажраться, но завсегдатаи этого заведения, в которое мы зашли, сидели, видимо, дома за десятью замками и предпочли заняться бытовым пьянством. А мы, я, тихий Алешка и Макс, или "случайные заворотники" , как нас обозвал Мишка (который, впрочем, никогда и не силился запоминать своих клиентов по именам. Доподлинно неизвестно, намекал ли Мишка на то, что мы приняли "за ворот", или то, что мы почти случайно "завернули" в его заведение), решили в беседе и за жгучей немировкой скоротать свой день, весь пропитанный нескончаемым, из прикрытия звучащим, как монотонное гудения пчел, дождем и наполненный неясными предлетними желаниями и надеждами, омраченными авитаминозом и последствиями зимнего пьянства, и, в конце-концов, разогреть свои так и не отогретые ретировавшимся, по словам синоптиков, в дальние южные страны солнышком, души. Спрятавшись в этом подвальчике, мы грелись и болтали, а снаружи шла с работы однородная, серая масса горожан, опустившей головы от гнета свинцового неба, выплеснувшего в этот день на город уже миллионы литров холодной дождевой шрапнели. В этот день все снова достали свои пахнущие нафталином и прожитой жизнью осенние пальто, шляпы, шапки... Среди прочих головных уборов маячили и извечные котиковые шапки и котелки.
 "Вы не замечали, товарищи, что в переливающемся меху котиковых шапок определенно прослеживается старый, блуждающий дух коммунизма?" сказал вдруг Леша, старый мой институтский друг, с ним мы, собственно, и познакомились в подсобном помещении института, в котором частенько выпивали, закрывшись ключом, сделанным по слепку заботливого старосты и тайного прогульщика, Макса, тоже сидевшего теперь рядом. Леша высок, несмотря на вполне русскую фамилию "Мишин" внешность благородного осетина, бородат и собирает волосы в хвост. Чем-то напоминает мне Довлатова. Грустный добряк с повадками аристократа. Он всегда почти грустен, но бывают моменты, когда его лицо просветляется от вселенской грусти, и редкие улыбки, ясные и теплые, пробиваются через тучи тоски, и несказанно всех радуют, как солнечные зайчики. Вот такой момент настал и тогда, когда мы сидели в грязной и темной рюмочной. "И даже те, которые носят подобные шапки, в основном люди преклонных лет, и напоминают партийных деятелей... - продолжил Леша, - Вот снимет в метро - обычный работяга советской закваски... Выйдет, наденет, рыло сразу посерьезнеет, усы, до этого выглядевшие как две малярные кисти - уже гордость Железного Феликса, безвольные до коронации брови, сдавленные краем котиковой шляпы - уже почти брежневские; взгляд сразу такой проникновенный, прям буравит ."  "А что-ж, - заметил Макс, - как говорится, поменял шляпу, поменял и образ мыслей. Вы много таких шляп и женский вариант -  котелок, видели после 90-тых? Помню, что в детстве мама меня держала иногда на руках, когда мы стояли в бесконечных очередях, обычном каждодневном досуге несчастных граждан оттепели. Зимою толпа сверху всегда была похожа на огромное количество опят, выросших в стройной линейке, как в лесу у оврага. Женские котелки напоминали недозрелые опята, так как головка еще не преобразовалась в шляпку и края плавно перетекали в стержень, а мужчины в котиковых шляпах, обычно повыше, выглядели как уже зрелые - гордые и с большими, почти квадратными шляпками... Помнится, я ненавидел в детстве грибы..."
Все от души посмеялись, даже Миша, поблескивая золотой фиксой в улыбке, которую замаскировал под оскал, вышел из за своей ширмы и грузно сев, сложил свои мощные руки на барную стойку и упершись маленьким, сизым от щетины подбородком в огромные сложенные плетенкой ладони,  с напускным выражением безразличия стал слушать нашу беседу.
"Максова пословица напомнила мне один забавный случай из моей беззаботной студенческой жизни, когда я был дураком, без бороды и всем известных забот и обязанностей взрослой жизни, писал пошлые стихи и путешествовал на средства хилой стипендии по России и образовавшимся странам бывшего СССР, читая Веньку Ерофеева и запивая сделанными из подручных средств, ерофеевскими знаменитыми, немыслимыми коктейлями свою юную спесь...





...


"Кусок хлеба в кармане лучше, чем перо на шляпе" - (эстонская пословица) Шляпная история номер 1

"В те годы я славно попутешествовал по всей нашей Родине, которую тогда какие-то дураки обозвали краткой и ничего не говорящей аббревиатурой "СНГ".
Я вслепую тыкал пальцем в карту СССР - и вперед!
Помнится, в тот раз я ехал из карпатской Украины, города Черновца, где посещал своих знакомых, в Окницу - маленький, почти сельского типа городок Молдовы. Примечателен он разве что тем, что при царе Николае Втором там была  построена первая в истории Молдавии железнодорожная станция и что там родился какой-то еврейский писатель.
Впрочем, так со времен постройки станции ничего и не изменилось. Вокруг глухо, мало людей, зато бегают куры и царит тишина, которой столь не хватает жителю мегаполиса. К этой тишине я, собственно, и стремился.
Я ехал в старом, скрипучем поезде, сидел в деревянном, смешном купе, на обитой красной кожей лавке. На выдвижном столике была мною разложена великолепная, хоть и скромная трапеза - Без снеди в путь не ходи, как говорится, а приобрести эту снедь можно у полустаночных, хохотливых старушек-хохлушек за смешные цены. Колбаса, сало, котлеты, еще зелень всякая, среди которой молоденький, хрустящий лучок, дивные, малосольные огурчики, поджаренная молоденькая картошечка с укропом, потные, скользкие и ускользающие от вилки опята... Что еще надо человеку? Все это я приобрел не долго думая и купил поллитровку местного самогона в придачу. И такая красота! На столике вся эта картина смотрелась, как натюрморт - налит самогончик в стакан для чая, в серебряном, дребезжащем подстаканнике, разложена еда, снаружи воспетая Гоголем страна, хутора, озера да леса... В целом все как надо, настроился я в такт полиритмичным вагонным колесам, пишу стихи, пью и закусываю, улыбаюсь как полоумный... Скоро меня разморило от вкусной, загородной пищи и крепкого самогона и я блаженно уснул . Проснулся поздно, снаружи было темно, тускло светил огрызок луны и освещал нечто совсем уж гоголевское, эдакий Миргород - непроходимый, густой лес, редкие покосившиеся избенки, полулежащие, гнилые заборы... Тоска. Я тогда встал и пошел курить в тамбур. Все спали, работало тусклое, голубоватого оттенка ночное освещение. Скоро заскрипели тормоза и поезд, судорожно дергаясь остановился. За окном был причудливый полустанок, окруженный ветхими избами, куда изобретение лампочки Ильича видимо столь поздно добралось, что стоял лишь один, тоже почему-то кривой, фонарь, скупо освещающий эту египетскую ночь и название станции - Мамалыга, как с детства мною не любимая, безобразная по вкусу кукурузная каша. Создавалось впечатление, что поезда здесь никогда и не останавливались, а проезжали мимо и с годами ветер, захваченный несущимися поездами, накренил все избы и этот одинокий фонарь. Гнетущее чувство усугублялось еще и тем, что выйдя на полустанок, я услышал жуткий, тоскливый и многоголосый вой мамалыжных псин. Быстро докурив свою вторую сигарету за ночь, я побежал, чуть не столкнувшись с сонными проводницами, к себе в купе, лег на сильно накрахмаленную и жесткую казенную постель, накрылся с головой колючим и грубым одеялом и попытался заснуть, не смотря на тревожный вой за окном. Но не тут-то было... Кто-то постучался и демонстративно подергал ручку двери. Я с ужасом открыл и в купе вошел высокий, худой и подтянутый пограничник-молдаванин, козырнул  фуражкой с красным околышком и сказал с присущим тем местам акцентом: "Пограничная служба Молдовы, лейтенант Мындрила, предъявите, пожалуйста свои документы". Я конечно немного опешил, но уже привыкший в своих путешествиях к нежданным гостям и смешным фамилиям, с непроницаемой миной вынул из нагрудного кармана паспорт и безоговорочно протянул лейтенанту Мындриле. "Из Москвы? Что везем?" - спросил бравый молдавский пограничник, оглядывая купе и приостановился взглядом на столике со всей жратвой, которую я и поесть то толком не успел и не убрал по неосторожности. "Алексей Викторович, самогон на первый раз Вам прощаем, но колбасу и всю мясную продукцию буду вынужден изъять. По постановлению прошлого года в республику Молдову не положено провозить мясо." (а ведь тогда, действительно, почти везде запретили провоз мяса и даже яиц - раздутый миф звериного гриппа грозился стать мифом пандемии). Лейтенант демонстративно одел кожаные перчатки, свалил все мясное в непонятно откуда взявшийся полиэтиленовый пакет, козырнул снова и пошел дальше будить моих соседей. Заснуть я уже не смог и просто глядел наружу, на унылый и неухоженный перрон и, чтобы не слышать загробный вой собак, включил встроенный в стенку транзистор, что-то очень серьезно вещающий на непонятном языке. Выбежавшие покурить в трусах и майках-алкоголичках  мужики зябко сжавшись и пританцовывая докуривали и возвращались обратно в душные купе. Через некоторое время поезд тяжко вздохнул и мы тронулись. Темный и страшный полустанок удалялся, удалялись облупившиеся стены подсобных помещений, кривой фонарь, покосившиеся избушки. Я был почти рад, что мы покидаем это место и собрался было лечь, голодный, лишенный пайка и злой. Но вдруг, в последний момент я увидел на краю перрона нечто такое, что запечатлелось у меня в памяти навсегда: по кривым, обшарпанным ступенькам с перрона спускался человек, в котором я не сразу признал своего ночного гостя - лейтенанта со смешной молдавской фамилией Мындрила. Выли собаки, светил огрызок месяца и мамалыжский ветер трепал не по возрасту седые, коротко стриженные волосы на непокрытой голове - нагнувшись над снятой фуражкой, человек, похожий скорее на бандеровца, нежели лейтенанта, за обе щеки уплетал мою колбасу, видимо, чтобы не проронить на ходу ни крошки ценной еды...
Вам, ребята, это покажется странным, но тогда я вовсе не смеялся. Люди в пригороде жили, да и живут до сих пор очень бедно. Даже фуражка с красным околышем не спасает, как выясняется, от бедности и ленинского жеста кепкой...

"Ну ты и тоски нагнал, как всегда, брат Алексей!" - сказал, встрепенувшись, Максим. - хотя история твоя, конечно показательна, да и правила повествования все соблюдены - и шляпа, т.е. фуражка, и интригующая завязка, и стремительное развитие действия, и сногсшибательная кульминация, и внезапное лирическое отступление, и неожиданная суровая развязка... Но очень уж тоскливо. Ты уж прости, но отвечу я на твой рассказ своей историей, более жизнерадостной и познавательной. Но сперва давайте выпьем за всех тех, что носят по долгу службы все эти причудливые головные уборы, от фуражки до священнической камилавки и монашеского клобука, про который вам, дорогие друзья, я и расскажу. За всех, кому нести по жизни свой крест и долг, как земной, так и духовный!". Все с удовольствием выпили и принялись слушать Максима. Да и рассказчик Максим неплохой, он одарен свыше незаурядным даром повествователя. Этот молодой, импозантный человек высок и хорош собой, но уж очень старомоден. В свое время Максим прошел всю постсоветскую семинарию и по складу ума и характера настоящий бурсак. Носит он сам шляпу, похожую на те, что носили дореволюционные попы, любит жилетки и рубашки в полоску. Нечто такое вовсе не модное, слегка аляповатое, но на нем смотрится несказанно хорошо. И бородка у него а-ля Борис Гребенщиков, во время беседы он ее вечно поглаживает. Глаза, внимательно смотрящие на собеседника, томные, слегка на выкате. С поволокой. Глаза инока - тоска, жалость ко всему грешному миру - "Иночьи глаза", как говорили некоторые поклонницы с ударением на "и", что звучало почти, как "Волчьи"...
В общем, не смотря на подрясник, много девушек его докучали во время обучения в бурсе - аж до самой братской кельи провожали...
Что не помешало ему найти именно ту, Богом суженую и быть достойным, чистым человеком.




...




 




"По Сеньке и шапка, по Фоме и колпак"  Шляпная история номер 2

"Эх, други, а ведь по Сеньке и шапка, по Фоме и колпак. Каждому своя шляпа свыше дается, чин чином, и стоит ее только одеть, как она изменяет не только внешний вид и осанку, но еще и внушает тому, кто ее на себя нахлобучил, чувство долга и предрешенности своей судьбы (а иногда в точности до наоборот, но об этом, я надеюсь, кто-нибудь другой расскажет).
Так вот, в моей жизни наступил однажды один решающий момент. Был я тогда совсем неопытным бурсаком, да и куда там - учился я на первом курсе семинарии. Дело было летом, я на отлично сдал все экзамены и ректор, в качестве поощрения, отправил меня в отдаленный монастырь в Крыму, основанный прям-таки возле моря. "Отдохнешь, - сказал мне отец ректор, - заодно опыта душеспасительного наберешься".
Слово-дело, да за словом в карман и не пришлось лезть - в общем собрал я свои скудные пожитки, рубаху, посох да суму, благословился в путь у отца ректора и сел в поезд Москва-Феодосия. Добрался кое-как, уж вам, да и тебе в особенности, дорогой Леша, рассказывать не надо, как душно и тесно на третьей полке двое суток трястись и вдыхать пары и запахи прочих пассажиров, всеми правдами и неправдами завладевших мажорные места. Худо-бедно, но добрался, дико устал и и даже оброс благообразной бородкой, так как бритву забыл. Вышел я в солнечной Ялте. Красота вокруг, волшебный город, красивые, улыбчивые девчата. Ну просто Пальма де Майорка.
Встретил меня насельник монастыря - веснушчатый и смешной послушник Марк. Надев солнцезащитные очки и кожаные, водительские перчатки Марк повез меня на черной, монастырской волге до самого монастыря. И все так хорошо, волшебно. За стеклом машины проносятся всякие чудные курортные виды... А брат Марк еще и хороший собеседник, все елеем по ушам мажет, мол монастырь наш у моря, каждый день там окунаемся с молитвой, берег лазурный, тенистые аллеи, в монастыре великолепный сад, растут там финики, яблоки да груши с кулак, и еще очень добрый у нас настоятель, мудрый и рассудительный... И все так красиво мне описывает, что я радуюсь поездке, как будто на курорт еду. Да еще и привет "милому гостю из златоглавой столицы" от самого настоятеля, архимандрита Варсонофия передает. В мечтаниях я всю дорогу пребывал, думая о великолепном монастыре, санатории для души. Приехал я туда, у входа меня сам настоятель, архимандрит Варсонофий и встречает, благословляет и ведет показывать свой дивный монастырь, превзошедший даже мои ожидания и мечты. Древние своды, храмы и пристройки греческой работы, на которые даже бессовестные коммунисты не посягнули, иконы, которые похвалил бы даже Андрей Рублев. Да и сам настоятель был несказанно красив, в строгом смысле этого слова - высок, строен, хоть и старик, с мудрыми, светлыми глазами и тихой улыбкой, скрывающейся в седой как лунь, но густой бороде. И монахи его, ему под стать, и все, как описывал Александр Сергеевич: "Красавцы молодые, все равны, как на подбор, с ними дядька Черномор". Мне польстило тогда доброе отношение настоятеля и услужливость монахов, хоть и не заслуживал я этого ни по чину своему, которого у меня и не было, ни по своим душевным качествам.
Отец Варсонофий провел меня тогда на плоскую крышу братского корпуса, приспособленную под трапезную, откуда был великолепный вид на бирюзового цвета море. Мы сели, обвеваемые морским, пахнущим солью и свежестью ветром, Марк принес нам кофей, и отец Варсонофий долго расспрашивал про Первопрестольную, сорок сороков, которую покинул когда-то выпускником консерватории, желая отдохнуть на накопленную стипендию. "Вот так и отдыхаю до сих пор!" - сказал он, широко улыбаясь и подмигивая. Узнав про то, как обстоят дела у моего ректора и прочих его давних друзей, Варсонофий проводил меня до кельи, куда определил меня жить с моим новым знакомым, братом Марком и поспешил дальше по своим делам.
Жизнь потекла у меня очень спокойная и размеренная, ранним утром нас будил, проходя по всему братскому корпусу великолепной игрой на скрипке сам архимандрит Варсонофий, я шел со всеми окунаться в море, молился со всеми и шел исполнять послушания, возложенные на меня добрым пастырем - собирал плоды в саду, подметал двор, научился изготавливать дивно пахнущие свечи, познакомился со всей братией и нашел себе среди них много друзей и наставников.
Было очень все прекрасно, и жизнь монашеская казалась мне беззаботной и веселой, труд давался легко, и я даже подумывал, не остаться ли мне в этой обители навсегда. Но Господь уготовал мне другой путь, искушения не заставили себя долго ждать.
В тот предпраздничный день, после ужина, меня отправили работать на кухню. Ко мне подошел отец Ионафан, заведовавший кухней, огромный, богатырского телосложения и с черной, широкой бородой, покрывавшей пол-туловища, монах. Перебирая в своем пудовом кулаке четки, он мне и сказал, широко улыбнувшись: "Сьогодні ти прибираэшь на кухні, і ще переберії крупу, виведи бiсову міль. Ти ж москвич, знаєш, як боротися з небажаними поселенцями".
Отобедав, монахи ушли все по своим делам. Я помыл и убрал всю посуду и полез, как мне было велено, в подпол за мешками с крупой. Я их еле выволочил наружу, путаясь в своем же подряснике, и раскрыл. И тут началось такое, что описать это достаточно сложно. От неожиданности я даже попятился назад и упал, ударившись об угол стола - из мешков стало вылетать и расти на глазах огромное облако, затмившее даже свет из окна. Это оказалась только вылупившаяся моль, которая видимо уже годами плодилась в этих мешках. Неспешно вылетая на свет Божий, косяки этой крупной, какой-то особой, черноморской породы, моли заполняли всю кухню, забираясь во все отсеки, шкафы и склады... В ужасе я стал бегать по кухне, ловя моль подолом своего подрясника и дико хлопая в ладоши, пытаясь убить хоть какую-то часть этого легиона. В итоге я стал сдаваться, все новые и новые косяки моли вылетали наружу и руки мои от хлопанья были будто позолочены - покрыты золотистой пыльцой павших в бою мотыльков... Услышав подозрительные звуки, на кухню прибежал брат Марк, и сам, быстро сообразив, стал вместе со мною остервенело хлопать ладошками. Но, казалось, ничего не могло помочь справиться с нашествием. Спрятавшись в кладовке, я и Марк пытались отдышаться и собраться с силами. "Ты знаешь, а один наш старец, отец Иоанн, очень чтимый нашей братией, прославившийся при жизни молитвенным и постническим подвигом, а после смерти заступничеством за нас, своих грешных братьев, при нашествии муравьев, саранчи и прочей зверюги делал иной раз так: надев свой клобук и воскурив турецкий, фальшивый ладан, который мы перестали использовать на службе после того, как даже самые бывалые паломники стали падать в обморок, отец Иоанн кадил все помещение и тихо молился. Говорят, что помогало...Да нам до него, как до луны...". "Подожди!" - отвечал я, - все сумеем с Божией помощью!". В общем уговорил я ( зачем, мне теперь не ясно. Видимо испуг подействовал) Марка дать мне его камилавку, вместо клобука (а надо сказать, что это просто против любых канонов. Негоже и грешно примерять на себя монашескую одежду), нахлобучил ее на себя, взял из ризницы кадило и пошел творить неведомо что. Смертельно испуганный Марк, у которого даже веснушки от бледности исчезли, со страхом и уважением поглядывал из-за двери, а я ходил по кухне и кадил несчастную моль. Стало совсем темно, клубы едкого дыма перемешивались с облаками моли, пытающейся удрать от смертоносного дыма, валящего наповал любое живое существо. И тут у меня в глазах помутилось, и последнее, что я увидел, был огромный, молниеносно вбегающий на кухню отец Ионафан, раскрывающий попутно все окна...
Очнулся я на раскладушке, в кабинете отца Варсонофия. Присев на край, он смотрел на меня добрым, но непроницаемым взглядом. "Что-же ты, брат Максим, забыл самое главное, открыть окна? Хм? Мы за тебя дюже испугались, благо, что Ионафан у нас крепкий молодец, подхватил тебя на руки и сюда принес...". Я хотел было оправдаться, сказать, что не знаю, что на меня нашло, что не хотел я столь кощунственным образом бороться против сил природы, но отец Варсонофий движением руки меня прервал и неожиданно произнес: "За отвагу твою в борьбе с паразитами, как будущему нашему послушнику, благословляю тебя, как у нас тут принято, нести завтра на нашем престольном празднике, когда будем вести крестный ход, вот какое послушание-проверку - облачись в сохранившиеся послушнические одеяния почившего старца Иоанна, и помогай брату Марку, которого я этой же ночью постригу в иеродьяконы, кадить кадилом, принадлежавшим когда-то старцу. Разжигай по дороге уголь и подкладывай, при нужде, ладан. Бог тебе в помощь, сын мой!".
Мы с Марком, глупцы этакие, очень возрадовались тогда, почли это за великую честь. Марка, действительно, ночью постригли в монахи и сразу же в диаконы, меня же просто поздравили с вступлением в братию. Уставший, но счастливый я уснул (Марку пришлось, как это заведено при постриге, простоять всю ночь в храме). На следующее утро к нам кряхтя и сгибаясь в три погибели под весом вроде-бы маленького чемодана пришел богатырь, отец Ионафан. Положив перед нами чемодан, он произнес с ухмылкой "переоблачайтесь, хлопцы!". И каково же было наше удивление, когда мы разглядели и ощупали вещи старца... Камилавка старца была неимоверно тяжелой, обливаясь холодным потом я стал исследовать ее и поглядев вовнутрь содрогнулся - ко внутренней стороне был прикреплен свинцовый обруч... теперь уже отцу, а не брату (послушники, становящиеся служащими монахами уже не "братья", а "отцы") , Марку повезло не меньше - кадило его было настоящим царским, золотым, с мраморной каёмкой, тяжелым, как булава... Видимо, блаженный старец смирял таким образом свою плоть, и делал он это годами... Нечего и говорить, мы с отцом Марком еле продержались первый километр, тем более солнце стояло в зените, и к тому же нас съедал жуткий стыд, а на втором к нам подошел сам отец Варсонофий и шепнул: "Ну что, больше не будете примерять шляпу не по размеру? Идите домой, отдохните. Пусть Вам это будет уроком, но и не забывайте, что удостоились вы великой чести". Крестный ход с хоругвями, иконами и братией двинулся дальше, мы же с Марком доплелись обратно и слегли...
 Вот такая вот шляпная история, ребята, приключилась со мной. С тех пор прошло много времени, я обзавелся семьей, получил работу при церкви и вот сижу перед Вами, какой есть. Вроде и стыдно за мой поступок тогдашний, но не будь старца Иоанна, его клобука, я бы, наверное, не познакомился с любимой женой, не нарожал бы деток, не встретился бы с вами, а был бы заносчивым и самолюбивым монахом (если стал бы им вообще). Так и во всей жизни - шляпы, клобуки и даже генеральская фуражка и патриарший куколь не избавляют от обязанностей. Головной убор носят, как символ чести и долга перед своими подопечными и страной, но и снимают порой, заходя в церковь или здороваясь с людьми, в знак уважения и отсутствия потаенных, злых умыслов...
Но все-же, чувствую, что придется мне, хоть я и не хотел этого делать, пересказать Вам одну историю, приключившуюся с одним моим соседом, добрым товарищем Славой. Ведь надо как-то завершить нашу эпопею о шляпах, и пусть это будет не самая веселая и жизнерадостная история, но расскажет она именно о такой шляпе, которая за недобросовестное и не должностное к ней отношение сама наказала своего хозяина...



...



«Все дело в шляпе, или греха шляпой не прикроешь» Третья и последняя шляпная история

"Мой сосед по имени Слава, очень интересный и умный человек, хоть и слесарь по профессии, рассказал мне однажды вот какую историю про шляпу: В застойные, Хрущевские времена, жил Слава, тогда еще молодой и смелый не по летам и не по тем временам человек в коммуналке одной сталинской многоэтажки, вместе со своей матерью, инвалидкой второй группы, старой и доброй женщиной, бывшей оперной певицой, потерявшей однако, из-за неясного происхождения и широких талантов мужа и работу и здоровье. А муж исчез еще в пятидесятых, пошел по этапам, сгинул в сталинских лагерях. Какой-то недоброжелатель и завистник накрапал на отца Славы донос, как часто тогда случалось, и забрали его прямо с работы, где он разрабатывал новые проекты среди ведущих архитекторов Москвы. Забрали, без права переписки и свиданий. А семью выселили из большого, построенного самим отцом Славы дома и переселили в выше упомянутую коммуналку. Жили худо, бедно, но дружно, с соседями ладили, ходили вместе на собрания, да и жители коммуналки, потрепанные сталинскими репрессиями (ни одну семью не обошло несчастье), были очень сплоченным и дружным народцем, помогали друг-другу. Сестры болтушки-старушки за стенкой, к примеру, часто вышивали всем в подарок рубашки к 9 маю, или шарфики и носочки к Новому Году, инвалид Петрович угощал всех чаем и конфетами, которые получал от родственников и не очень-то любил, Мама Славки пела всем под аккомпанемент облупившегося пианино, которое старик Абрам Моисеевич настраивал периодически, а Славка чинил всю домашнюю технику. Не зря ведь он учился на архитектурном, к технике, черчению и проектированию у него был особый талант.
А вот самым "сплочающим" элементом этой коммуналки был ветеран Бездонцев, хоть и просидевший  без единого ранения всю войну в тылу, на какой-то руководящей должности. И Бездонцев любил кричать и повелевать. А ведь на фронте такого не бывало, война и бой располагали к некоей уверенности и мужеству, спокойному приятию своей судьбы, чувству долга перед страной и народом. А в тылу, слыша отдаленный артиллерийский грохот, начальники срывались чаще, страх обретал жуткие, ужасные, но не до конца выражающиеся очертания и сидеть спокойно, не видя возбудителя страха в лицо, а лишь ощущая его со спины, было невозможно, тянуло кричать, повелевать и измываться над подчиненными...
А на гражданке Бездонцев, как человек мелкий и слабо одаренный, не смог бросить этой своей привычки, носил военный китель и шляпу, чем-то отдаленно напоминающую фуражку. Да и внешний вид имел вполне гаденький - слезящиеся глазки от постоянного соприкосновения с дверным глазком стальной двери, которую он себе зачем-то решил поставить, приобрели с годами схожесть с самим глазком - мутные, кругленькие, но всевидящие. Шляпу он никогда не снимал, что создавалось прям-таки Довлатовское впечатление, что шляпа приросла и одно целое с головой, и причесывается он не снимая шляпы. Он часто любил повторять ни к селу, ни к городу "Все дело в шляпе" или иногда даже "Надо надевать красивую шляпу (это он о своей бесформенной кучке говорил) на умную голову". Кричал он постоянно, жаловался управдому, объяснял старушкам-хохотушкам, как следует вязать, а как нет, маме Славы, как следует петь, Абраму Моисеевичу, как должно настраивать инструменты, при задолженностях по электричеству писал цифры, неведомо откуда у него взявшиеся, прямо на дверях несчастных должников, стучал шваброй в стены и перегородки, если ему мешал жизнерадостный шум соседей и т.д. и т.п.
Все его немного побаивались, т.к. ходили слухи, что Бездонцев не ограничивается тайными плевками в кастрюли с борщом, но так-же еще и тихо, закрывшись за своей стальной дверью, пишет на каждого подробное досье, которое отправляет "туда".
Так они и жили, стараясь, настолько, насколько позволяли узкие коридоры, обходить рыскающего Бездонцева стороной, и прятаться в комнатах или уборной.
Пока вдруг не случилась беда - вдруг Славу исключили из комсомола и даже выгнали из института... Горю не было конца, а усугубилось все еще и тем, что однажды ночью к Славе и его маме явились люди в серых костюмах и плащах, а при обыске нашли у Славы "антисоветскую литературу" - самиздатовские стихи его друзей, слава Богу не подписанные, но кишащие гидрами антисоветской идеологии... Поскольку тогда было время уже застойное, как я говорил, Славу выпустили, сделав пару скромных выговоров и придав его орлиному носу некоторую приплюснутую русскость, т.е. все, в принципе обошлось, но не обошлось для мамы. Сердечница, да еще и в преклонном возрасте (она поздно родила Славу) ей пришлось ждать сына, бояться за него, как когда-то за мужа, и сердце ее не выдержало, надорвалось. Славу она дождалась, но через пару месяцев отдала Богу душу. Единственное, что примиряло Славу с ее смертью, это было то, как спокойно она ушла, попрощавшись со всеми. Она и так была сильно больна, и смерть лишь избавила от пару месяцев лишних мук. Приглашенный Славой приятель-священник ее исповедовал и причастил, Слава закрыл ее глаза.
Через должное время, Слава устроил поминки и пригласил всех скорбящих вместе с ним соседей, даже Бездонцев сидел и пытался, не сняв даже шляпы, говорить что-то муторное и бессвязное. Он явно чем-то был озадачен и когда очередь дошла до него, сказать что-то о почившей, закончил он свою косноязычную речь
почему-то так: "Гражданка N-ва... она... т.е.... ммм... Все дело в шляпе! Так выпьем же..." и замолк... Все дико посмотрели на него, переглянулись, а Слава, не будь дураком, помог Бездонцеву: "Так выпьем же, сняв шляпы и не чокаясь за доброту и отзывчивость, коими моя мать обладала и все добро и любовь, которые она нам дарила, не жалея себя и своего здоровья! Товарищ Бездонцев, и вы окажите, пожалуйста, последнюю услугу моей матери, снимите свой головной убор!" Свиные глазки Бездонцева нервно забегали, лицо покраснело, и Бездонцев пытался что-то возразить, но шляпу с него снял смелый инвалид Петрович, сказав в придачу "Мусье, позвольте Вам помочь!". Тут уж Бездонцев побледнел, собрался было что-то прокричать, но стерпел, ввиду общей горести. Петрович шляпу положил на рядом стоящий стул, и поминки пошли дальше, как надо.
И тут бы и конец всей истории, но на Поминках оказывается, был и еще один гость, бессовестно не упомянутый среди списка приглашенных. Это был матерый кот Вася, одноглазый, жуткий драчун, но любимец всей коммуны. Пролезая через форточку, с окровавленным ухом и не на шутку разыгравшимся аппетитом после боя, Кот Васька увидел на столе свое любимое блюдо, шпроты, и шумно и неуклюже свалившись с подоконника, пошел ласкаться ко всем по очереди под стол, за что был щедро вознагражден. После сытной еды у кота Васьки всегда проявлялась жизнерадостная, но не злая агрессия. Об этом помнили почти все обои в коммуналке и пожелтевшие от хорошей жизни занавески. Но в этот раз под руку (точнее лапу) Васи попалось нечто другое. Очень заманчивое и интересное, пахнущее мышами и шерстью. А главное, никто и не заметил. Только под конец поминок, услышав сладострастное, невольно прорвавшееся мяуканье, люди сидевшие за столом, повернули головы в сторону кота и его жертвы. Пространство прорезал крик, доходящий до фальцета, оконные стекла задребезжали, кот от раздирающего и переполняющего все вокруг звериного крика тут-же весь ощетинился и одним прыжком достиг форточки и исчез.
Это кричал Бездонцев. На месте преступления лежала шляпа с разодранной внутренней подкладкой и вывалившейся оттуда кучей бумажек. С не стариковской прытью Бездонцев схватил шляпу, подобрал, сколько мог, бумажек и сгинул, как нечистая сила, грохнув своей стальной дверью и засовами.
Когда все немного опомнились, Слава подобрал бумажки, и разинул в недоумении рот: на первой попавшейся бумажке, кривым и неразборчивым почерком было написано примерно следующее: "Дорогие товарищи, спешу доложить Вам о своей соседке, госпоже N-вой, и ее сыне Вячеславе N, без сомнения поддерживающего контакты с преступными и антисоветскими группировками...". Помимо этого там было множество доносов и на соседей Славы.
Ночью, того же дня, когда все улеглось и все кое-как заснули, предварительно бросив в печь проклятые бумажки, Бездонцев тихо прокрался из дома, позабыв свою шляпу, не закрыв входной двери и исчезнул навсегда."

Конец

Постскриптум:
"Да... Именуйте шляпы, как хотите, пускай на нашей сегодняшней встрече шляпа будет синонимом долга, совести, уважения и добрых намерений или наоборот, предательства, лжи и лести. Дело ведь не в ней самой, а в той части тела, а следовательно и души, если речь идет о "духовных" шляпах, на которую мы эти шляпы надеваем. И уж как мы ее оденем, как ризу или как маску палача, зависит от нас самих. Так выпьем же за то, чтобы надевать шляпу себе по силам, не используя в злых намерениях, а снимать ее, как  перед Господом Богом, в качестве доказательства верности и чести!" - сказал кто-то из нас, а скорее всего все вместе.
И все мы тогда, смелый путешественник Леша, служитель Божий Максим и я, тихий писака, гордо подняли бокалы, а снаружи прекратился дождь и засветило молодое, весеннее солнце.
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments